Leave a comment
alla-soul
22 November 2009 @ 02:57 am
16 November 2009 @ 12:09 am
13 November 2009 @ 12:36 am
Астрофизики из Европейской южной обсерватории (ESO) опубликовали панорамный снимок ночного неба. На нем хорошо виден Млечный Путь, который благодаря формату снимка превратился в арку. Фото и его описание доступно на сайте ESO.
Снимок стал результатом совместной обработки 37 различных изображений. Помимо большого количества звезд и дуги Млечного пути на фотографии хорошо видна восходящая Луна. Снимок в высоком разрешении можно посмотреть здесь.
Фото было сделано в окрестности VLT - комплекса телескопов, который расположен в пустыне Атакама в Чили на высоте более 2,6 километра над уровнем моря. Здания телескопов можно видеть в левой части изображения.
VLT состоит из восьми телескопов. Четыре 8,2-метровых имеют собственные имена: Анту, Куйен, Мелипал и Йепун, что на языке индейцев Мапуче означает "Солнце", "Луна", "Южный крест" и "Венера". Еще четыре 1,8 метровых телескопа собственных названий не имеют. Все инструменты способны работать в режиме оптического интерферометра, что позволяет им получать снимки с очень высоким разрешением.
07 November 2009 @ 02:09 pm
07 November 2009 @ 12:53 pm
25 October 2009 @ 09:40 pm
20 September 2009 @ 04:33 am
Правда, мы будем всегда?
«Неужели все так быстро кончается? — подумал Ослик. — Неужели кончится лето, умрет Медвежонок и наступит зима? Почему это не может быть вечно: я, лето и Медвежонок?
Лето умрет раньше всех, лето уже умирает. Лето во что-то верит. поэтому умирает так смело. Лету нисколько себя не жаль — оно что-то знает. Оно знает что оно будет снова! Оно умрет совсем ненадолго, а потом снова родится. И снова умрет... Оно привыкло. Хорошо, если бы я привык умирать и рождаться. Как это грустно и как весело!..»
Медвежонок зашуршал опавшей листвой.
— О чем ты думаешь? — спросил он.
— Я?.. Лежи, лежи, — сказал Ослик.
Теперь он стал вспоминать, как они встретились, как под проливным дождем пробежали весь лес, как сели отдохнуть и как Медвежонок тогда сказал:
— Правда, мы будем всегда?
— Правда.
— Правда, мы никогда не расстанемся?
— Конечно.
— Правда, никогда не будет так, чтобы нам надо было расставаться?
— Так не может быть!
А теперь Медвежонок лежал на опавших листьях с перевязанной головой, и кровь выступила на повязке.
«Как же это так? — думал Ослик. — Как же это так, что какой-то дуб разбил Медвежонку голову? Как же это так, что он упал именно тогда, когда мы проходили под ним?..»
Прилетел Аист.
— Лучше?.. — спросил он.
Ослик покачал головой.
— Как грустно! — вздохнул Аист и погладил Медвежонка крылом.
Ослик снова задумался. Теперь он думал о том как похоронить Медвежонка, чтобы он вернулся, как лето. «Я похороню его на высокой-высокой горе, — решил он, — так, чтобы вокруг было много солнца, а внизу текла речка. Я буду поливать его свежей водой и каждый день разрыхлять землю. И тогда он вырастет. А если я умру, он будет делать то же самое, — и мы не умрем никогда...»
— Послушай, — сказал он Медвежонку, — ты не бойся. Ты весной вырастешь снова.
— Как деревце?
— Да. Я тебя буду каждый день поливать. И разрыхлять землю.
— А ты не забудешь?
— Что ты!
— Не забудь, — попросил Медвежонок.
Он лежал с закрытыми глазами, и если бы чуть-чуть не вздрагивали ноздри, можно было бы подумать, что он совсем умер.
Теперь Ослик не боялся. Он знал: похоронить — это значит посадить, как деревце.

Сказка Сергея Козлова
«Неужели все так быстро кончается? — подумал Ослик. — Неужели кончится лето, умрет Медвежонок и наступит зима? Почему это не может быть вечно: я, лето и Медвежонок?
Лето умрет раньше всех, лето уже умирает. Лето во что-то верит. поэтому умирает так смело. Лету нисколько себя не жаль — оно что-то знает. Оно знает что оно будет снова! Оно умрет совсем ненадолго, а потом снова родится. И снова умрет... Оно привыкло. Хорошо, если бы я привык умирать и рождаться. Как это грустно и как весело!..»
Медвежонок зашуршал опавшей листвой.
— О чем ты думаешь? — спросил он.
— Я?.. Лежи, лежи, — сказал Ослик.
Теперь он стал вспоминать, как они встретились, как под проливным дождем пробежали весь лес, как сели отдохнуть и как Медвежонок тогда сказал:
— Правда, мы будем всегда?
— Правда.
— Правда, мы никогда не расстанемся?
— Конечно.
— Правда, никогда не будет так, чтобы нам надо было расставаться?
— Так не может быть!
А теперь Медвежонок лежал на опавших листьях с перевязанной головой, и кровь выступила на повязке.
«Как же это так? — думал Ослик. — Как же это так, что какой-то дуб разбил Медвежонку голову? Как же это так, что он упал именно тогда, когда мы проходили под ним?..»
Прилетел Аист.
— Лучше?.. — спросил он.
Ослик покачал головой.
— Как грустно! — вздохнул Аист и погладил Медвежонка крылом.
Ослик снова задумался. Теперь он думал о том как похоронить Медвежонка, чтобы он вернулся, как лето. «Я похороню его на высокой-высокой горе, — решил он, — так, чтобы вокруг было много солнца, а внизу текла речка. Я буду поливать его свежей водой и каждый день разрыхлять землю. И тогда он вырастет. А если я умру, он будет делать то же самое, — и мы не умрем никогда...»
— Послушай, — сказал он Медвежонку, — ты не бойся. Ты весной вырастешь снова.
— Как деревце?
— Да. Я тебя буду каждый день поливать. И разрыхлять землю.
— А ты не забудешь?
— Что ты!
— Не забудь, — попросил Медвежонок.
Он лежал с закрытыми глазами, и если бы чуть-чуть не вздрагивали ноздри, можно было бы подумать, что он совсем умер.
Теперь Ослик не боялся. Он знал: похоронить — это значит посадить, как деревце.
Сказка Сергея Козлова
08 September 2009 @ 10:03 pm
08 September 2009 @ 09:43 pm
-- Ты вырос, парнишка.
Я сел рядом с ней на скамейку, и она взяла мою руку.
Раньше я особенно любил ее запах. От нее всегда исходил запах свежести:
свежевымытого тела, свежего белья, свежего пота или свежей любовной
близости. Иногда она пользовалась духами, я не знаю точно, какими, и их
аромат по свежести тоже превосходил все остальное. Под этими свежими
запахами скрывался еще другой, какой-то плотный, темный, терпкий запах.
Часто я обнюхивал ее, как любопытный зверек, начинал с шеи и плеч, пахнувших
чистотой и мытьем, втягивал в себя между ее грудей свежий запах пота,
который перемешивался под мышками с другим запахом, находил потом этот
плотный, темный запах вокруг живота и талии почти в чистом виде, а между
ногами -- с фруктовым, возбуждающим меня оттенком, обнюхивал также ее ноги и
ступни, бедра, у которых плотный запах терялся, подколенные ямки, еще раз с
легким запахом свежего пота, и ступни с запахом мыла, кожи или усталости. У
спины и у рук не было какого-либо особенного запаха, они не пахли ничем и
все же пахли Ханной, и на ее ладонях держался аромат прошедшего дня и
работы: типографская краска трамвайных билетов, металл компостера, лук, рыба
или топленое масло, щелок для стирки или жар от глаженья. Если руки помыть,
то сначала они не выдают ничего из этих запахов. Но мыло только на время
перекрывает их, и вскоре они опять проступают на поверхность, слабые,
слившиеся воедино в общем аромате дня и работы, в аромате окончания дня и
работы, в аромате вечера, возвращения домой и домашнего отдыха.
Сейчас я сидел рядом с Ханной и чувствовал запах старой женщины. Я не
знаю, из чего состоит этот запах, который знаком мне по бабушкам и дамам
преклонного возраста и который, точно проклятие, заполняет комнаты и
коридоры домов престарелых. Ханна была слишком молодой для этого запаха.
Я подвинулся к ней ближе. Я заметил, что до этого разочаровал ее, и
хотел теперь как-то исправить это.
---------------------------------------- ----
Решение рассказать нашу с Ханной историю я принял вскоре после ее
смерти. С тех пор наша история прокручивалась в моей голове множество раз,
всякий раз немного по-другому, всегда с новыми картинами, отрывками действия
и поворотами мыслей. Таким образом, наряду с версией, написанной мною,
имеется и множество других. Гарантией того, что написанная версия правильна,
является то, что я написал ее, а другие версии -- нет. Написанная версия
хотела быть написанной, множество других этого не хотело.
Сначала я хотел рассказать нашу историю, чтобы отделаться от нее.
Однако для этой цели воспоминания отказывались идти ко мне. Потом я заметил,
как наша история стала ускользать от меня, и захотел вернуть ее изложением
на бумагу, но и это тоже не выманило воспоминания из-под их укрытия. Вот уже
несколько лет, как я оставил нашу историю в покое. Я заключил с ней мир. И
она вернулась ко мне, деталь за деталью, такой четкой, полной и законченной,
что она больше не наводит на меня грусти. Долгое время я думал: какая
печальная история. Не то, чтобы у меня сейчас появилась мысль, что эта
история счастливая. Просто я думаю, что она точна, и что на фоне этого
вопрос, печальная она или счастливая, не имеет никакого значения.
Во всяком случае, я думаю так, когда спокойно размышляю о ней. Когда же
меня что-то больно задевает, то на поверхность проступают раны той поры,
когда я чувствую себя виноватым, то дают себя знать мои тогдашние ощущения
вины, и в сегодняшней тоске по чему-либо я чувствую тоску того времени. Слои
нашей жизни так тесно покоятся друг на друге, что на более поздних этапах
нам всегда встречается то, что уже было раньше, не как что-то изжившее себя
и негодное, но как что-то современное и живое. Я это понимаю. И все равно я
порой нахожу это труднопереносимым. Быть может, нашу историю я изложил все
же потому, что хочу избавиться от нее, даже если и не могу этого сделать.
я так и не поняла...понравилась мне эта книга или нет.....))))
Я сел рядом с ней на скамейку, и она взяла мою руку.
Раньше я особенно любил ее запах. От нее всегда исходил запах свежести:
свежевымытого тела, свежего белья, свежего пота или свежей любовной
близости. Иногда она пользовалась духами, я не знаю точно, какими, и их
аромат по свежести тоже превосходил все остальное. Под этими свежими
запахами скрывался еще другой, какой-то плотный, темный, терпкий запах.
Часто я обнюхивал ее, как любопытный зверек, начинал с шеи и плеч, пахнувших
чистотой и мытьем, втягивал в себя между ее грудей свежий запах пота,
который перемешивался под мышками с другим запахом, находил потом этот
плотный, темный запах вокруг живота и талии почти в чистом виде, а между
ногами -- с фруктовым, возбуждающим меня оттенком, обнюхивал также ее ноги и
ступни, бедра, у которых плотный запах терялся, подколенные ямки, еще раз с
легким запахом свежего пота, и ступни с запахом мыла, кожи или усталости. У
спины и у рук не было какого-либо особенного запаха, они не пахли ничем и
все же пахли Ханной, и на ее ладонях держался аромат прошедшего дня и
работы: типографская краска трамвайных билетов, металл компостера, лук, рыба
или топленое масло, щелок для стирки или жар от глаженья. Если руки помыть,
то сначала они не выдают ничего из этих запахов. Но мыло только на время
перекрывает их, и вскоре они опять проступают на поверхность, слабые,
слившиеся воедино в общем аромате дня и работы, в аромате окончания дня и
работы, в аромате вечера, возвращения домой и домашнего отдыха.
Сейчас я сидел рядом с Ханной и чувствовал запах старой женщины. Я не
знаю, из чего состоит этот запах, который знаком мне по бабушкам и дамам
преклонного возраста и который, точно проклятие, заполняет комнаты и
коридоры домов престарелых. Ханна была слишком молодой для этого запаха.
Я подвинулся к ней ближе. Я заметил, что до этого разочаровал ее, и
хотел теперь как-то исправить это.
----------------------------------------
Решение рассказать нашу с Ханной историю я принял вскоре после ее
смерти. С тех пор наша история прокручивалась в моей голове множество раз,
всякий раз немного по-другому, всегда с новыми картинами, отрывками действия
и поворотами мыслей. Таким образом, наряду с версией, написанной мною,
имеется и множество других. Гарантией того, что написанная версия правильна,
является то, что я написал ее, а другие версии -- нет. Написанная версия
хотела быть написанной, множество других этого не хотело.
Сначала я хотел рассказать нашу историю, чтобы отделаться от нее.
Однако для этой цели воспоминания отказывались идти ко мне. Потом я заметил,
как наша история стала ускользать от меня, и захотел вернуть ее изложением
на бумагу, но и это тоже не выманило воспоминания из-под их укрытия. Вот уже
несколько лет, как я оставил нашу историю в покое. Я заключил с ней мир. И
она вернулась ко мне, деталь за деталью, такой четкой, полной и законченной,
что она больше не наводит на меня грусти. Долгое время я думал: какая
печальная история. Не то, чтобы у меня сейчас появилась мысль, что эта
история счастливая. Просто я думаю, что она точна, и что на фоне этого
вопрос, печальная она или счастливая, не имеет никакого значения.
Во всяком случае, я думаю так, когда спокойно размышляю о ней. Когда же
меня что-то больно задевает, то на поверхность проступают раны той поры,
когда я чувствую себя виноватым, то дают себя знать мои тогдашние ощущения
вины, и в сегодняшней тоске по чему-либо я чувствую тоску того времени. Слои
нашей жизни так тесно покоятся друг на друге, что на более поздних этапах
нам всегда встречается то, что уже было раньше, не как что-то изжившее себя
и негодное, но как что-то современное и живое. Я это понимаю. И все равно я
порой нахожу это труднопереносимым. Быть может, нашу историю я изложил все
же потому, что хочу избавиться от нее, даже если и не могу этого сделать.
я так и не поняла...понравилась мне эта книга или нет.....))))
04 July 2009 @ 08:38 pm
02 June 2009 @ 08:31 pm
Голая Правда
Раньше Правда ходила по улицам голая, в чём мать родила. Это, конечно, не понравилось людям, и никто не пускал её к себе в дом. Однажды, когда грустная, обеспокоенная Правда бродила по улицам, она встретила Притчу, одетую в красивые одежды, радовавшую глаз. Притча спросила Правду:
— Почему ты ходишь по улицам голая и такая грустная?
Правда печально опустила голову и сказала:
— Сестра моя, я опускаюсь всё ниже и ниже. Я уже стара и несчастна, поэтому люди удаляются от меня.
— Не может быть, — сказала Притча, — что люди удаляются от тебя потому что ты стара. Я вот тоже не моложе тебя, но чем старше становлюсь, тем больше во мне находят. Я открою тебе секрет: люди не любят простых, открытых вещей. Они предпочитают, чтобы вещи были немного скрыты и приукрашены. Давай я тебе одолжу несколько своих красивых платьев, и ты сразу увидишь, как полюбят тебя люди.
Правда приняла совет Притчи и оделась в её красивые одежды. И вот чудо — с того дня никто не убегал от неё, и её принимали с радостью и с улыбкой. С тех пор Правда и Притча не расстаются.
Раньше Правда ходила по улицам голая, в чём мать родила. Это, конечно, не понравилось людям, и никто не пускал её к себе в дом. Однажды, когда грустная, обеспокоенная Правда бродила по улицам, она встретила Притчу, одетую в красивые одежды, радовавшую глаз. Притча спросила Правду:
— Почему ты ходишь по улицам голая и такая грустная?
Правда печально опустила голову и сказала:
— Сестра моя, я опускаюсь всё ниже и ниже. Я уже стара и несчастна, поэтому люди удаляются от меня.
— Не может быть, — сказала Притча, — что люди удаляются от тебя потому что ты стара. Я вот тоже не моложе тебя, но чем старше становлюсь, тем больше во мне находят. Я открою тебе секрет: люди не любят простых, открытых вещей. Они предпочитают, чтобы вещи были немного скрыты и приукрашены. Давай я тебе одолжу несколько своих красивых платьев, и ты сразу увидишь, как полюбят тебя люди.
Правда приняла совет Притчи и оделась в её красивые одежды. И вот чудо — с того дня никто не убегал от неё, и её принимали с радостью и с улыбкой. С тех пор Правда и Притча не расстаются.
